0+

«Байкальские зори», общественно-политическая газета Ольхонского района

Главная / Статьи / БАЙКИ МУЗЕЙНОГО. История пятая.
31.05.2018 11:41
  • 75

БАЙКИ МУЗЕЙНОГО. История пятая.

Продолжаем цикл публикаций полюбившихся читателям историй о Хужирском краеведческом музее им. Ревякина, написанных талантливой Марианной Язевой. Сегодня мы публикуем сказку.

Однажды в разговоре с Музейным (беседа была, что называется, ни о чём – так, для удовольствия) Директор спросил:

– Послушай-ка, ты ж мне обещал рассказать про приятеля своего, лешего здешнего! Как, бишь, его зовут-то, запамятовал… имя какое-то мудрёное.

– Имя-то? Имя знаменитое, потомственное, давнее: Жилдабыл. А вот приятелем я бы его назвать поостерёгся. Не любит он панибратства, понимаешь. И вообще насчёт друзей ох как непрост!

– Нелюдим, значит, этот самый Жилдабыл, – подытожил Директор.

– Да уж и вовсе нелюдим, – согласился Музейный. – Людимых-то среди леших отродясь не бывало, ага. Они от людей шарахаются куда подальше, без крайней нужды и на ружейный выстрел не подходят!

– Ой ли, – засомневался Директор. – Так уж и на выстрел! Слыхал я, как лешие тропы путают, кругами водят да пугают всех подряд…

– Какой подряд? Кого подряд? Да когда это было-то? Это уж, почитай, легенды, ага. Или сказки. Нынче к человеку в лесу лучше не приближаться: он ить мало что выхватит какой-нибудь прибор, на вроде тех, которые супротив меня здесь в музее выставляли, дак ещё и хитрой камерой заснять норовит! А та камера то ли в телефоне, то ли в часах, то ли вообще в очках запрятана… Кому ж такое понравится?

Директор согласно покивал: действительно, чего ж приятного, когда тебя не только перестали бояться, как по народной традиции следует, но и норовят в кадр поймать. Для выставления на всеобщее обозрение. Сенсация ютуба и всё такое.

– Так как с ним общаться тогда, с лешим-то? Или для человека это вовсе невозможно?

Это в Директоре заговорил естествоиспытатель, не готовый смириться с тем, что уникальный субъект недоступен для изучения.

– Даже и не мечтай! – категорично припечатал Музейный. – Кое-что, конечно, вызнать у него можно, через меня, например. Но только если будет на то его согласие, и обещаний тут никаких нет, ага. Хотя вот, например, Деду Морозу я кое-какие его мечтания порассказал… нашему Деду, байкальскому. Который в Слюдянке обитает, знаешь такого? Жилдабыл позволил, ну, я и порассказал кое-что. Пущай народ полюбопытствует. Мне не сложно, а лешему уважение, ага. Так вот те мечтания на том дедморозовском сказочном конкурсе возьми да и займи самое первое место! Экологическая, вишь, сказка – такое дали ей прозвание. А и верно: сказка да мечта – сродные сестрицы, я так понимаю…

На том разговор с упоминанием лешего и завершился. У обоих собеседников вспомнились какие-то дела, так что распрощались, да и разошлись.

Выбрав свободную минутку, Директор отправился туда, где можно было проверить сказанное Музейным: в интернет. Не то, чтобы он не поверил про самое первое место… Просто любопытно было, какие именно мечтания ольхонского лешего оказались так уж по сердцу байкальскому деду Морозу.

И вот какую историю он нашёл.

СКАЗКА ПРО ОЛЬХОНСКОГО ЛЕШЕГО

Жил да был Жилдабыл.

Жил он на Байкале, а был он лешим. Настоящим потомственным лешим – кряжистым, как пенёк, с зеленоватой окладистой бородой, растущей у него с самого рождения. В широкополой шляпе, на которой издавна укоренилась волнушкина грибница и кустик мелкой кислющей клюквицы. И, как положено, во всепогодных валенках на резиновом ходу.

Леший Жилдабыл был не рядовым лешим, а особенным, потому что отвечал он не просто за какой-нибудь участок тайги, а за весь остров Ольхон. Если бы у леших были трудовые книжки, ему написали бы «контролирует зону особой ответственности».

Другой на его месте, может быть, и стал бы возражать: мол, лес – это дело привычное, лешее, а вот за всякие там степи, а то и вовсе пески, не говоря уж о скалах, пусть кто другой отвечает. Но леший Жилдабыл – мы же помним! – был потомственным и коренным островитянином, так что и помыслить не мог оставить без присмотра и внимания хотя бы малую толику ольхонской земли.

Тем более что знал он важную тайну: Ольхон – не обычный остров, как пишут в учебниках, «часть суши, окружённая водой», а Остров живой, с судьбой и характером. Так что относился Жилдабыл к нему с должным почтением, берёг его изо всех лешачьих сил и не беспокоил по пустякам.

Испокон веку Ольхон лежал себе посреди Байкала недвижно, летом грел на солнышке свою спину, а зимой тихо дремал в ледяном покое. Иногда лишь встряхивался, пробуждённый Байкалом: какие-то у них свои случались беседы да споры, никому из местных обитателей не понятные.

Рыбы уходили в придонную глубь, звери и птицы прятались в укромных местах. А люди говорили «землетрясение», или «штормит», или «ох, ну и разгулялась непогода» и тоже старались убраться подальше от берегов, где у Озера с Островом самые несогласия и сталкивались.

Но как бы ни шумел взволнованный Байкал, как бы ни ходил ходуном растревоженный Ольхон, вскоре всё умиротворялось, а Жилдабыл спешно проверял, что стряслось в его хозяйстве: не порушились ли старые скалы и большие деревья, не завалило ли камнями ручейки, не повредило ли муравейники и гнёзда… Да мало ли забот!

Остров же сам ни малейшего внимания не обращал на то, что происходило на его земле. Звери, птицы, люди… Похоже, он просто не замечал их, как не замечает, например, огромный медведь букашку, ползущую по его шерсти. Ползи, да не кусай, вот и нет до тебя дела…

До поры до времени так и шло.

Но Жилдабыла всё больше стали заботить люди. Раньше особых хлопот с ними не было: дерева для построек и дров для печек брали по необходимости, охотились в меру, к лесу относились уважительно и бережно. О лешем помнили. Правда, рассказывали про него всякие небылицы, годные только ребятишек пугать, но иногда оставляли на полянках и опушках нехитрые подарки. «Прими, хозяин», – говорили. Ну, он и принимал, отчего бы и нет. Когда вкусное, а когда и полезное – тарелку, например, или полотенце. Сразу видно: уважение оказывают, чтут, от своего хозяйства нужное отрывают.

Жилдабыл даже не смог бы припомнить, с каких именно пор в лесу стали оставаться предметы совсем иного свойства: ломаные, битые, брошенные и втоптанные в землю. Мусор, одно слово. Да ещё кострища, изрубленные деревца, вытоптанная трава… А на смену обычным человеческим голосам пришли незнакомые – страшные, оглушающие, воющие на всю округу!

Как мог, старался Жилдабыл незваных гостей пугать, кусачих муравьёв да голодных комарих насылать, тропы путать, но куда там! Насекомым доставалась струя вонючей дряни из железной баночки, а верное направление заплутавшим подсказывала плоская коробочка с горящими в темноте неживыми огнями.

Когда глубоко в тайгу стали пробираться маленькие машинки со злыми колёсами, беспощадно сдирающими с земли не только траву, но и дерновину, Жилдабыл совсем затосковал. Ведь и всю степь крест-накрест исчертили бессмысленные следы! Да что степь – даже песок в мирных дюнах весь оказался взрыхлён и изрыт…

И леший надумал потревожить самого Хозяина.

Несколько дней маялся, не мог решиться. Волнушки на шляпе резко в рост пошли. Клюквица съёжилась, как при сильной засухе. Сам Жилдабыл бессонно бродил по старому бурелому, теребил бороду, что-то бормотал себе под нос, вздыхал, то и дело переодевал валенки с одной ноги на другую. Ему всё казалось, что так будет удобнее ходить. На нервной почве.

Наконец леший нахлобучил поглубже шляпу, в последний раз поменял местами валенки и зашагал к самому северному мысу Ольхона. Знал он, что именно туда нужно идти, что как раз там самое главное, самое чувствительное место острова.

Неуютно было Жилдабылу на открытых безлесных склонах. Сколько мог, пробирался он по той стороне, где есть деревья, а на сам Хобой вышел ночью. Людей здесь в это время нет, не помешает никто, а видят лешие в темноте не хуже самых глазастых сов и филинов.

Очень удивился бы тот, кто увидел Жилдабыла в ту ночь. Непонятными зигзагами леший ходил по мысу, то и дело останавливался, прислушивался, срывал травинки, растирал их в шершавых ладонях, вдыхал терпкий запах и шёл дальше. Иногда поднимал камешек, прикладывал его к уху, замирал, качал головой, снова шагал. И наконец – остановился.

Кряхтя, уселся Жилдабыл в правильном месте прямо на землю, приложил к ней ладони, подождал минутку, сам себе кивнул – и заговорил. Быстро, торопливо, взволнованно. Что он говорил, на каком понятном Острову языке – никто не знает. Это дела заветные, не для чужих ушей. Но то, что Ольхон своего лешего услышал – сомнения не было.

Чуть заметно вздрогнула земля. Где-то в глубине Байкала зародилась, поднялась и накатилась на ольхонский берег большая волна, вся в клочьях белой пены. И ещё раз вздрогнул остров: покатились валуны с отвесных скал, загудел ветер в древних пещерах, выплеснулась вверх вода в колодцах и скважинах, рассыпались доски ветхих причалов. Во дворах истошно завопили петухи, залились взахлёб лаем собаки, испуганно замычали коровы.

А автомобили, вскрикнув напоследок кто сигнализацией, кто клаксоном, вдруг – хлоп! – и словно бы потеряли в росте. Ровно на толщину надутой камеры. И утром обнаружили их люди в печальном виде: за ночь-то спустили камеры на всех колёсах! И сколько бы ни пытались, никакие насосы, никакие компрессоры не смогли накачать в них даже капельку воздуха. Так что оказались машины словно в плоских резиновых галошах.

Прямо как у Жилдабыла.

Из всего автопарка позволил Ольхон ездить только белой «скорой помощи», огромным оранжевым мусоровозам да красной пожарной машине. А у маленьких злых квадроциклов колёса и вовсе напрочь заклинило: в один момент они так лихо заржавели, словно стояли по двадцать лет посреди болота.

Как же, спросите вы, без автомобилей-то жить в наше время? А знаете, вполне даже можно! Вокруг острова катера да лодки забегали, новых причалов для них настроили – крепких и удобных. Весь народ на велосипеды пересел, оно и для здоровья куда как хорошо! А кое-где и лошадки по старой памяти стали помогать: сразу вошли они в популярность, а конюшни для них такие ладные поставили, что некоторые туристы их с гостиницами путают, честное слово.

Жилдабыл доволен – и сказать нельзя, как. Даже клюквица у него на шляпе стала крупная и сладковатая, а волнушки – те наоборот, совсем мелконькими стали.

Радуется леший, но виду не подаёт: по обыкновению хмурится, ворчит, на лесных жителей покрикивает для порядку. Иначе нельзя, он ведь на ответственном посту, не простой леший – островной.

Автор: Марианна Язева

Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите, пожалуйста, необходимый фрагмент и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам. Заранее благодарны!

Оцените, пожалуйста, этот материал по 5-балльной шкале:

Выберите один вариант

Всего проголосовало 0 человек

31.05.2018 - 04.07.2018

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

Вверх